Interview with Dmitry Bobyshev

An Interview with Dmitry Bobyshev after the conference on Russian émigré literature in New York City (27–28 April 2012).

By Alexandra Smith (University of Edinburgh) Dmitry Bobyshev

In  the end of April I was invited to participate in a unique conference dedicated to the jubilee of Russian émigré journal The New Review  (Новый журнал) – “Russian Emigration at the Crossroads of the XX-XXI Centuries”. It took place at Columbia university on 27-28 April 2012. The conference attracted many interesting scholars and cultural figures, including specialists on Russian poetry. In addition to hearing many informative and illuminating presentations – that testify to the fact that Russian twentieth-century emigration needs  to be studied more in a coherent and thorough manner– it was extremely interesting to watch a documentary film about the history of The New Review, one of the leading journals of Russian emigration. I have been also excited to learn about the forthcoming anthology on the representation of New York in Russian poetry which is being prepared by Yakov Clots. The report on this conference is available on this webpage: http://www.newreviewinc.com/70-летие-нж

Despite a very busy schedule, I was fortunate to have had a chance to talk to Dmitry Bobyshev, one of the most prominent Russian poets of the post-war period, whose contribution to the survival of Russian poetry abroad is immense. Following our conversation in New York, I have asked Dmitry Bobyshev to answer a few questions related to his own poetic career and to the ‘visibility’ of his generation in the post-Soviet literary landscape. Dmitry Bobyshev has kindly provided me with his answers a few days ago. I hope that they will be of great interest both to the participants of our project and to all Russian poetry lovers.

Вопросы Александры Смит и ответы на них Дмитрия Бобышева (24.12.2012)

 “Как Вы думаете, достаточно ли хорошо представлена история Вашего  поколения в постсоветской России?

Если считать моим поколением тех, чьё детство прошло при Сталине, юношеские дебюты состоялись при Хрущёве, а молодая активность пришлась на правление Брежнева, то эта история ещё пишется. Прежде всего хочу заметить, что нас неверно называют «шестидесятниками» по аналогии с предшествующим веком. Это очень неудачное наименование. С базаровыми и со смазными сапогами разночинцев, пошедших за 100 лет до нас в литературу и в революцию, мы не имеем ничего общего даже в цифрах. Мы начинали в середине 50–х, а по–настоящему развернулись в 70–х и 80–х. А в 60–е годы дейстовали другие – официально признанные или полупризнанные советские либералы (Евтушенко, Вознесенский и пр.), с которыми мы резко межевались. Так что эта метрическая линейка совсем не приложима к литературе.

Несмотря на запреты и препоны советских властей, неофициальная литература оказалась живучей и непокорённой, и она теперь свободно размещается в истории. Есть уже справочные материалы, которые частично вбирают в себя сведения о моём поколении и дают некоторые предварительные оценки – например, пособия, составленные В. Террасом на английском или В. Казаком на немецком и русском языках. Позднее на русском вышла энциклопедия «Самиздат Ленинграда» (коллектив авторов–составителей под ред. Л. Северюхина). Я сам участвовал в подобном издании: «Словарь поэтов Русского зарубежья», где составил раздел «Третья волна».

Были в своё время изданы двуязычные (русско–английские) сборники стихов поэтов поздне–советского поколения под редакцией Дж. Лэнгланда, Дж. Смита, Дж. Кейтса. Вышли более полные антологии на русском языке (например, «Строфы века» Е. Евтушенко и Е. Витковского, «Поздние петербуржцы» В. Топорова и М. Максимова или «Сумерки Сайгона» Ю. Валиевой), где отдельными текстами представлены мои сверстники. Начали выходить собрания сочинений и биографии тех, кто наиболее прославился и, увы, закончил свой жизненный путь. Но до сих пор, к сожалению, наиболее полным сводом материалов на эту тему остаётся эпатажная и недостоверная антология «У Голубой Лагуны» Г. Ковалёва и К. Кузьминского.

Добрым словом надо помянуть западных славистов, европейских и американских: Д. Хастад, Б. Хелдт, Э. Лайго, М. Розен и многих других. Они нас не забывают: начиная с самых глухих доперестроечных лет выходили и продолжают выходить их статьи, книги и диссертации о литераторах моего поколения. К этой теме обращены теперь и российские литературоведы. Вот позднейший пример: книга очерков «Петербургская поэзия в лицах», где я хотел бы отметить с благодарностью статьи А. Арьева.

И, наконец, остаётся ещё один способ воздействовать на людскую память: написать свою, личную версию былых событий – воспоминания. Мемуарная литература о нашем времени уже сейчас довольно обширна, и я внёс в неё свою лепту. Первые два тома моей трилогии под общим названием «Человекотекст» вышли отдельными книгами в Москве, третий том целиком опубликован из номера в номер в журнале «Юность».

Я начал мой ответ с утверждения, что история нашего поколения ещё пишется. Но все эти перечисления выглядят так, что она в общих чертах уже обозначена.

Есть ли у Вас преемники, читатели и  почитатели?

Мне даже странно было бы представить моих «преемников», потому что я ведь не был главой литературного направления, не выпускал манифестов и отнюдь не являлся бесспорной фигурой. Но если кто–то из молодых поэтов найдёт плодотворные идеи или подходящие художественные приёмы в моих сочинениях, то ради Бога, пусть ими пользуется и их развивает.

Почитатели бывали, и порой довольно устойчивые. Я их очень ценю, особенно, когда они высказываются печатно.

Должен быть, конечно, и читатель у моих текстов, как у всякой письменной продукции, но читатели в целом представляются мне молчаливым расплывчатым облаком.

Что бы Вам хотелось увидеть в современных учебниках и антологиях о Вас и Вашем поколении? 

Об этом я не задумывался. Но, может быть, этого пока и не надо. А когда придёт время, нужно будет вспомнить демократический принцип хрестоматий, когда в первую очередь отбирались выразительные тексты, а не фигуры.

Есть ли какие-то тексты, которые, на Ваш взгляд, не должны быть забыты?”

Да. Я хочу, чтобы мои «Русские терцины» читались и перечитывались, – ведь они задуманы как психоанализ нашего «Мы».

Comments are closed.

Staypressed theme by Themocracy

Skip to toolbar