Three ways of being a Soviet poet

5:00pm – 7:00pm, Thursday 10 October 2013. Queen’s Building, LT4.2.

‘Three Ways of Being a Soviet Poet: Vladimir Maiakovskii, Boris Slutskii, and Bella Akhmadulina’. Natalia Karakulina, Katharine Hodgson and Alexandra Smith will introduce three poets who, at different stages in the USSR’s history, found their own ways of being a Soviet poet.

We tend to imagine poets in the Soviet Union as being either obedient ‘artists in uniform’, or heroic figures whose defiance of censorship and Socialist Realism exposes them to persecution. For Vladimir Maiakovskii, a Futurist, the October Revolution embodied the overthrow of restrictive tradition he sought in his art, and called it ‘my revolution’. Boris Slutskii came of age in the Stalin years, fought in the war, and left a huge legacy of unpublished poetry which charted his response to the catastrophes of the time including the Terror and the Holocaust. Bella Akhmadulina belonged to the generation of the post-Stalin Thaw period, but still had to negotiate demands for politically committed poetry, and managed to do so while creating a poetic persona with links to other cultures and other times.

Poster: Three ways of being a Soviet poet

The twentieth-century Russian poetry canon at the BASSEES / ICCEES Congress ‘Europe: Crisis and Renewal’

Throughout the course of the project, we have been exploring the ways in which the canon of twentieth-century Russian poetry has changed since 1991 and asking such questions as: ‘have all the Soviet-era approved poets been entirely removed from the post-Soviet canon?’; ‘are the poets in the post-1991 canon only those who were not approved by the Soviet leadership?’; and ‘have there been attempts to reconcile approved poetry with the unapproved of the Soviet period, and how does it fit with the poetry of pre-1917 and post-1991?’, so when we saw the theme of this year’s joint BASEES / ICCEES European Congress, it seemed appropriate to submit a proposal for a panel.

Thanks to colleagues Emily Lygo and Ursula Stohler, we were able propose two panels addressing different aspects of the canon forming process. In the first of the two panels, ‘The Russian Twentieth-Century Poetry Canon in the Post-Soviet Period: Changing Narratives’, Alexandra Smith’s paper demonstrated that the Romantic myth of the poet as martyr and hero continues to play an important role in the canonisation of Russian poets. Emily Lygo discussed the canon of Thaw poetry in the post-Soviet era, examining the versions of the canon of works and poets of the Thaw poets that have emerged since the fall of the USSR. Aaron Hodgson finished the session with his paper entitled ‘From the margins to the mainstream: Joseph Brodsky and the 20th century poetic canon in the post-Soviet period’, in which he explored how Brodsky has risen to fame from almost near obscurity in the post-Soviet period.

In the second of the two panels, ‘Canon formation in Russian and Eastern European literature: the influence of institutions’, Joanne Shelton explored the extent to which the Nobel Prize for Literature had guaranteed Ivan Bunin and his poetry a more prominent place in the canon of twentieth-century Russian literature. Katharine Hodgson discussed the ways in which the repertoire of poetry generally identified as belonging to ‘official’ culture has been reproduced in post-Soviet publications. In particular it will look at the use of allusion and quotation in the poetry of Timur Kibirov, arguing that that his work demonstrates above all the continued vitality of the ‘official’ poetry canon, as something that enabled readers (and poets) to create what Gronas describes as ‘meaningful and memorable patterns’ out of the real life around them. Ursula Stohler’s paper on domestic and foreign women writers in Czech literature textbooks (1948-2007) discussed the ways in which works by women writers were included in secondary school textbooks and how their inclusion has changed over time, in particular, during the post-socialist period.

The project team would like to thank Emily Lygo and Ursula Stohler for their papers, conference organisers for allowing us the opportunity to present the work of the project at the 2013 conference; and the audience for their helpful comments and questions.

Interview with Dmitry Bobyshev

An Interview with Dmitry Bobyshev after the conference on Russian émigré literature in New York City (27–28 April 2012).

By Alexandra Smith (University of Edinburgh) Dmitry Bobyshev

In  the end of April I was invited to participate in a unique conference dedicated to the jubilee of Russian émigré journal The New Review  (Новый журнал) – “Russian Emigration at the Crossroads of the XX-XXI Centuries”. It took place at Columbia university on 27-28 April 2012. The conference attracted many interesting scholars and cultural figures, including specialists on Russian poetry. In addition to hearing many informative and illuminating presentations – that testify to the fact that Russian twentieth-century emigration needs  to be studied more in a coherent and thorough manner– it was extremely interesting to watch a documentary film about the history of The New Review, one of the leading journals of Russian emigration. I have been also excited to learn about the forthcoming anthology on the representation of New York in Russian poetry which is being prepared by Yakov Clots. The report on this conference is available on this webpage: http://www.newreviewinc.com/70-летие-нж

Despite a very busy schedule, I was fortunate to have had a chance to talk to Dmitry Bobyshev, one of the most prominent Russian poets of the post-war period, whose contribution to the survival of Russian poetry abroad is immense. Following our conversation in New York, I have asked Dmitry Bobyshev to answer a few questions related to his own poetic career and to the ‘visibility’ of his generation in the post-Soviet literary landscape. Dmitry Bobyshev has kindly provided me with his answers a few days ago. I hope that they will be of great interest both to the participants of our project and to all Russian poetry lovers.

Вопросы Александры Смит и ответы на них Дмитрия Бобышева (24.12.2012)

 “Как Вы думаете, достаточно ли хорошо представлена история Вашего  поколения в постсоветской России?

Если считать моим поколением тех, чьё детство прошло при Сталине, юношеские дебюты состоялись при Хрущёве, а молодая активность пришлась на правление Брежнева, то эта история ещё пишется. Прежде всего хочу заметить, что нас неверно называют «шестидесятниками» по аналогии с предшествующим веком. Это очень неудачное наименование. С базаровыми и со смазными сапогами разночинцев, пошедших за 100 лет до нас в литературу и в революцию, мы не имеем ничего общего даже в цифрах. Мы начинали в середине 50–х, а по–настоящему развернулись в 70–х и 80–х. А в 60–е годы дейстовали другие – официально признанные или полупризнанные советские либералы (Евтушенко, Вознесенский и пр.), с которыми мы резко межевались. Так что эта метрическая линейка совсем не приложима к литературе.

Несмотря на запреты и препоны советских властей, неофициальная литература оказалась живучей и непокорённой, и она теперь свободно размещается в истории. Есть уже справочные материалы, которые частично вбирают в себя сведения о моём поколении и дают некоторые предварительные оценки – например, пособия, составленные В. Террасом на английском или В. Казаком на немецком и русском языках. Позднее на русском вышла энциклопедия «Самиздат Ленинграда» (коллектив авторов–составителей под ред. Л. Северюхина). Я сам участвовал в подобном издании: «Словарь поэтов Русского зарубежья», где составил раздел «Третья волна».

Были в своё время изданы двуязычные (русско–английские) сборники стихов поэтов поздне–советского поколения под редакцией Дж. Лэнгланда, Дж. Смита, Дж. Кейтса. Вышли более полные антологии на русском языке (например, «Строфы века» Е. Евтушенко и Е. Витковского, «Поздние петербуржцы» В. Топорова и М. Максимова или «Сумерки Сайгона» Ю. Валиевой), где отдельными текстами представлены мои сверстники. Начали выходить собрания сочинений и биографии тех, кто наиболее прославился и, увы, закончил свой жизненный путь. Но до сих пор, к сожалению, наиболее полным сводом материалов на эту тему остаётся эпатажная и недостоверная антология «У Голубой Лагуны» Г. Ковалёва и К. Кузьминского.

Добрым словом надо помянуть западных славистов, европейских и американских: Д. Хастад, Б. Хелдт, Э. Лайго, М. Розен и многих других. Они нас не забывают: начиная с самых глухих доперестроечных лет выходили и продолжают выходить их статьи, книги и диссертации о литераторах моего поколения. К этой теме обращены теперь и российские литературоведы. Вот позднейший пример: книга очерков «Петербургская поэзия в лицах», где я хотел бы отметить с благодарностью статьи А. Арьева.

И, наконец, остаётся ещё один способ воздействовать на людскую память: написать свою, личную версию былых событий – воспоминания. Мемуарная литература о нашем времени уже сейчас довольно обширна, и я внёс в неё свою лепту. Первые два тома моей трилогии под общим названием «Человекотекст» вышли отдельными книгами в Москве, третий том целиком опубликован из номера в номер в журнале «Юность».

Я начал мой ответ с утверждения, что история нашего поколения ещё пишется. Но все эти перечисления выглядят так, что она в общих чертах уже обозначена.

Есть ли у Вас преемники, читатели и  почитатели?

Мне даже странно было бы представить моих «преемников», потому что я ведь не был главой литературного направления, не выпускал манифестов и отнюдь не являлся бесспорной фигурой. Но если кто–то из молодых поэтов найдёт плодотворные идеи или подходящие художественные приёмы в моих сочинениях, то ради Бога, пусть ими пользуется и их развивает.

Почитатели бывали, и порой довольно устойчивые. Я их очень ценю, особенно, когда они высказываются печатно.

Должен быть, конечно, и читатель у моих текстов, как у всякой письменной продукции, но читатели в целом представляются мне молчаливым расплывчатым облаком.

Что бы Вам хотелось увидеть в современных учебниках и антологиях о Вас и Вашем поколении? 

Об этом я не задумывался. Но, может быть, этого пока и не надо. А когда придёт время, нужно будет вспомнить демократический принцип хрестоматий, когда в первую очередь отбирались выразительные тексты, а не фигуры.

Есть ли какие-то тексты, которые, на Ваш взгляд, не должны быть забыты?”

Да. Я хочу, чтобы мои «Русские терцины» читались и перечитывались, – ведь они задуманы как психоанализ нашего «Мы».

Attitudes to the 20th-century poetic canon: Maria Galina and Arkady Shtypel’

By Alexandra Smith (University of Edinburgh)

Интервью с Мариной Галиной (5.11.2012), проведенное Александрой Смит.

а. Скажите, пожалуйста, существуют ли в постсоветский период понятия о поэтическом каноне? Можно ли говорить о сосуществовании нескольких канонов в России сейчас?

Советский «подцензурный» поэтический канон как бы негласно, но существовал  –  касался он не столько сочинения, сколько публикации в советской прессе, но в литстудиях, литературном институте и т.п. несомненно, транслировался. Не рекомендовалось писать слишком «пессимистические» тексты, не рекомендовалось слишком смело экспериментировать, писать «метафизические» тексты, тексты, «искажающие советскую действительность» (у лианозовецев ни одного «взрослого» стихотворения за годы советской власти, кажется, так и не было напечатано), не рекомендовалось слишком много внимания уделять телесному низу, вообще физиологическим отправлениям, была запрещена обсценная лексика, и.п.  В этом контексте, скажем, Иосиф Бродский был, безусловно, дерзким нарушителем. Сейчас никакого одного поэтического канона нет, можно сказать, канонов нет вообще, потому что нет регулирующих институций. Есть несколько направлений, между которыми существует что-то вроде взаимодействия, взаимного обогащения…


б. Как Вы думаете, кого из поэтов 20 века нужно обязательно изучать в школе и почему?

Изучение в школе часто, напротив, отталкивает подростков от поэзии – как любое насильственное навязывание чего бы то ни было. Но поскольку каждый любит пропагандировать то, что ему самому нравится – то я считаю, что в школьной программе обязательно должны присутствовать в каком-то виде серебряный век, Пастернак, Мандельштам, обэриуты и Иосиф Бродский. Остальное – опционально. Это, как мне кажется, те столпы, на которых зиждется большая часть современного «поэтического мейнстрима», и, конечно, их должен знать, что называется «каждый культурный человек». Остальное можно отдать на откуп специалистам.


в. Если бы Вы составляли антологию поэзии 20 века, кого бы Вы туда включили как самых важных авторов и почему?

Тут примерно как с предыдущим вопросом – какие-то авторы (см. выше) должны присутствовать (и присутствуют) во всех антологиях (а антологий в последние два десятилетия вышло довольно много), а какие-то обязательно должны быть в тематических антологиях – для специалистов. Русская поэзия ХХ века настолько богата и разнообразна, что, наверное, самое оптимальное было бы делать серию антологий по поэтическим школам, направлениям – от родоначальников до поздних последователей…


г. В последнее время часто говорят о том, что, может быть, рифма является анахронизмом и можно писать верлибром, как делается на западе. Что Вы думаете об этом? Может ли развиваться  верлибр в России?

И может – и развивается. Как мне кажется соотношение интересных текстов, написанных верлибром, и текстов, где есть рифма и ритм (в каком-то виде) примерно равно. Я лично воспринимаю регулярную, силлабо-тоническую поэзию и «верлибровую» поэзию как две совершенно разные поэзии, требующие разных инструментов для изучения, разных подходов при восприятии и т.п. Но существует очень много переходных форм, и обе эти поэзии взаимно обогащают друг друга. Я все ж таки полагаю, что возможности силлабо-тоники еще далеко не исчерпаны, и по крайней мере в русской литературе «регулярную» поэзию ждет долгая и  интересная жизнь. Хотя она должна как-то трансформироваться, конечно – что она и делает. Более того, я полагаю, что и для западной «регулярной» поэзии перспективы не столь уж безнадежны…

Интервью с Аркадием Штыпелем, проведенное Александрой Смит  (1.11.2012).

а. Скажите, пожалуйста, существуют ли в постсоветский период понятия о поэтическом каноне? Можно ли говорить о сосуществовании нескольких канонов в России сейчас?

Даже рассматривая советский период и даже исключая из рассмотрения андерграунд, трудно говорить о каком-то едином каноне, разве что об определенных рамочных ограничениях.

В наше время, мне кажется, тем более не приходится говорить даже о нескольких  канонах, если под каноном понимать более или менее внятную систему эстетических предписаний и ограничений.

Существует множество индивидуальных поэтик, естественным, то есть, вполне стихийным образом складывающихся в те или иные направления или тенденции, никоим образом не оформляемые ни организационно (группы, школы), ни идеологически (манифесты). Кое-какие расплывчатые попытки такого рода время от времени случаются, но без какого-либо канонообразующего эффекта.

б. Как Вы думаете, кого из поэтов 20 века нужно обязательно изучать в школе и почему?

Это очень трудный вопрос. Я бы очень хотел, чтобы подростки узнали и полюбили моих любимых поэтов, но я не уверен, что включение этих поэтов в школьную программу возымеет именно такое действие, а не противоположное. Вообще изучение литературы и особенно поэзии в общеобразовательной школе – дело весьма проблематичное, и рекомендации собственно литераторов, т. е. людей со специфически текстовым перекосом в голове, здесь могут быть даже вредными.

в. Если бы Вы составляли антологию поэзии 20 века, кого бы Вы туда включили как самых важных авторов и почему?

Русская поэзия ХХ века огромна. Вот новейший пример – «Русские стихи  1950 — 2000 годов. Антология (первое приближение). В двух томах. Составители И. Ахметьев, Г. Лукомников, В.Орлов, А.Урицкий. М.,«Летний сад», 2010. Т. 1 — 920 стр. Т. 2 — 896 стр.».   «Самые важные» авторы ХХ века очевидны – от, допустим, Иннокентия Анненского до, скажем, Дмитрия Пригова. Или Льва Рубинштейна. Или Олега Чухонцева.  Если говорить условно о первой половине века, то на таком расстоянии уже можно было бы назвать какие-то «важнейшие» имена, и то не меньше двадцатки. А вторая половина слишком близка, и историческое значение тех или иных фигур – за исключением Бродского да еще, пожалуй, Лосева – все еще туманно.

г. В последнее время часто говорят о том, что, может быть, рифма является анахронизмом и можно писать верлибром, как делается на западе. Что Вы думаете об этом? Может ли развиваться  верлибр в России?

Я и сам рифмач, хотя  и грешу порой верлибром, и вчуже предпочитаю рифмованную поэзию, хотя изредка и восхищаюсь иными верлибрами. Возможности русской рифмы далеко не исчерпаны, и я не думаю что верлибр может ее вытеснить на обочину, но свое законное и немалое место несомненно займет.

 

Short biographical notes:
MARIA GALINA, PhD, writer, poet and journalist, works at Novyi Mir, the oldest Russian literary journal, as deputy head of the department of criticism and social issues, and also writes for the journal as a reviewer and columnist. During the past two years she has been an invited professor at the Russian State University for the Humanities (RGGU), teaching contemporary poetry and contemporary science fiction. Her most recent novel Medvedki (Mole-Crickets) has been shortlisted for the Big Book Prize.

ARKADY SHTYPEL’, poet and literary commentator, lives in Moscow. His essays and reviews on modern poetry have been published in the literary journals NLO, Arion, Novyi Mir, and others. His volumes of poetry include Stikhi dlya golosa (Poems for a Voice, 2007).

An interesting conference on post-Soviet literature

By Alexandra Smith (University of Edinburgh)

In the end of September I took part in a highly interesting conference on post-Soviet literature. It was titled in a provocative manner: «Decadence or Renaissance?» (http://decadenceorrenaissance.com). It was a very informative and enjoyable event that attracted many scholars and critics from the USA, Russia, Canada and UK as well as translators and writers, including such well-known figures as Irina Prokhorova, Mark Lipovetsky, Nina Kolesnikoff, Ilya Kukulin, Anna Ljunggren, Mikhail Shishkin, Zinovy Zinik and  Andrew Bromfield. It was very pleasing to hear several thoughtful presentations on Russian contemporary poetry. It was clear to me that Russian literary landscape became very diversified in the post-Soviet period and, as the case of Mikhail Shishkin demonstrates, it is not unusual for renown Russian writers to live in and out of Russia and become well established abroad as Russian authors writing in other European languages. As Mikhail Shishkin pointed out, his travelogues written in German were well received in Germany and in Switzerland. (A short report about the conference and my short interview with a journalist from Moscow – Olga Viktorova – appeared in “Nezavisimaia gazeta” on 10.11.2012)

I was also very pleased to see a special performance delivered by two prominent poets, writers and critics from Moscow: Marina Galina and Arkady Shtypel’ read their poems in the library located in the Russian and Eurasian Studies Centre, St Antony’s College. It was a lively and highly enjoyable performance. Following this performance, I have asked them to answer a few questions regarding today’s attitudes to the 20th-c. poetic canon. See the next post for their answers.

Short biographical notes:
MARIA GALINA, PhD, writer, poet and journalist, works at Novyi Mir, the oldest Russian literary journal, as deputy head of the department of criticism and social issues, and also writes for the journal as a reviewer and columnist. During the past two years she has been an invited professor at the Russian State University for the Humanities (RGGU), teaching contemporary poetry and contemporary science fiction. Her most recent novel Medvedki (Mole-Crickets) has been shortlisted for the Big Book Prize.

ARKADY SHTYPEL’, poet and literary commentator, lives in Moscow. His essays and reviews on modern poetry have been published in the literary journals NLO, Arion, Novyi Mir, and others. His volumes of poetry include Stikhi dlya golosa (Poems for a Voice, 2007).

Presenting: ‘The Changing Twentieth-Century Russian Poetry Canon after 1991’

Presenting together in a panel entitled ‘The Changing Twentieth-Century Russian Poetry Canon after 1991’, Katharine Hodgson, Alexandra Smith, and Joanne Shelton discussed various aspects of the research carried out across the project ‘Reconfiguring the Canon of Twentieth-Century Russian Poetry’ in the course of the last twelve months.

Using the poet and journal editor Aleksandr Tvardovskii as a case-study, Katharine explored whether the poet, who had been accepted into the canon of Soviet poetry, had retained his canonical status in the post-Soviet era. In her discussion, Katharine examined what aspects of Tvardovskii’s work are now seen as most important, and by whom, and whether his apparent appeal to a broad readership has made him a figure capable of uniting opinion rather than dividing it.

Alexandra’s paper addressed the recovery of the legacy of the first wave of Russian émigré poets (1917-1939), whose writings were taboo during the Soviet era. In her discussion of the ways in which these émigré poets are being canonised in the post-Soviet period, Alexandra touched upon recent portrayals of Marina Tsvetaeva, Vladislav Khodasevich, and Vladimir Nabokov, which demonstrate Russia’s attempt to overcome the trauma of the division between the two cultures.

The content of the post-Soviet school curriculum and its interpretation in the approved textbooks for pupils in classes 5-9 was the focus of Joanne’s paper. Aleksandr Blok, Sergei Esenin, Vladimir Maiakovskii, and Aleksandr Tvardovskii emerged as the poets who should be studied by all school children. Others, such as Nikolai Rubtsov and Nikolai Zabolotskii, appeared to become more canonical between the curriculum of the late-1990s and mid-2000s, while Viktor Bokov and Pavel Antokol’skii disappeared from the post-Soviet syllabus entirely.

The panel would like to thank Professor Rosalind Marsh for chairing the panel; the BASEES conference organisers for allowing us the opportunity to present the work of the project at the 2012 conference; and the audience for their helpful comments and questions.

Constructing Putin’s 100-book canon

In his recent article for Nezavisimaia gazeta, Vladimir Putin proposed the creation of a 100-book canon of Russian literature, which every school leaver will be expected to read and will, in Putin’s opinion, help to establish some sense of civilisational identity in Russia. Given the history of the relationship between Russian writers and the state, it is perhaps unsurprising that his suggestion elicited a lively online response, with many commentators, tweeters and bloggers proposing texts for inclusion, as well as registering concerns that such a scheme might be reminiscent of unpalatable political policies from the past.

Leaving aside the various reactions to Putin’s plan and which texts might be included or omitted, there seems an obvious question to ask: how will Putin approach the process of forming his 100-book canon? He simply suggests a survey of the ‘most influential cultural figures’, with no elaboration on who these people may be, or what qualifies them to contribute answers to such a survey.

These questions of canon formation and the processes that are involved are central to our project on Reconfiguring the Canon of Twentieth-Century Poetry. While educational institutions and publishing houses may perpetuate a particular canon, the texts which are studied and published are likely to be decided upon by others. The significance of one poet promoting another cannot be overlooked. Neither can critical assessment. However, depending upon the motivations of the group putting forward a text for inclusion, the resources available to them, or the influence that they are able to exert on the process, a different canon will emerge. In addition, some works might make ‘the list’ because of whom they were written by, not because of the quality of the writing, and some writers who have already managed to achieve a place in the canon might manage to retain this spot. As Golding points out in his text From Outlaw to Classic: Canons in American Poetry, ‘once in, a poet tends to stay in’ (1995, p.8), not necessarily through merit, but because they are already in there. Furthermore, these factors affecting canon formation must be weighed against others that are specific to the Russian literary context, most notably the publication status of a book during the Soviet era.

In the light of the factors influencing the canon-forming process, it will be interesting to see which books make Putin’s list. Will poetry be included? If it is, which poets will meet with approval, and will those selected be those who emerge as the ‘most canonical’ in the Reconfiguring the Canon of Twentieth-Century Russian Poetry project?

Questions of canonicity spark lively debate

Brodsky

The first in a series of three collaborative workshops took place at the beginning of December 2011. The aim of the workshops is to bring together specialists in twentieth-century Russian culture to discuss the process of canon formation. The purpose of the first workshop was to introduce areas of study and raise questions about the way in which canon formation takes place, particularly in the post-Soviet context.

Katharine Hodgson opened proceedings with a discussion of the poet Boris Slutskii, an ‘approved’ Soviet poet and Communist Party member. The question of émigré poetry and its place in the post-Soviet canon was posed by Maria Rubins, and led to an interesting debate on whether poetry written by poets in emigration should be considered part of the wider Russian canon. The ways in which Vladimir Maiakovskii’s poetry is taught in school was the subject of Natalia Karakulina’s paper.

Osip Mandel’shtam’s late poetry formed the basis of Andrew Kahn’s contribution, while the polar opposites, Aleksandr Kushner and Viktor Sosnora were the starting point for Emily Lygo’s consideration of the post-Soviet canon. Robin Aizlewood offered a different method for exploring the process of canon formation, using metrics and the work of Mikhail Gasparov.

The second day of the workshop began with Stephanie Sandler’s consideration of contemporary poetry’s paradoxical work of canon formation, which looked at the impulse to have canon formation versus resistance to such a process. Alexandra Harrington discussed Anna Akhmatova as a canonical author responsible for the creation of her own biography. Joseph Brodsky’s transition from the margins to the mainstream was considered by Aaron Hodgson, who suggested using obituaries to chart this change.

Josephine von Zitzewitz and Alexandra Smith each looked at three poets: Viktor Krivulin, Aleksandr Mironov, and Elena Shvarts were evaluated by Josephine, while Alexandra discussed Maria Tsvetaeva, Vladimir Nabokov, and Vladislav Khodasevich. The workshop was concluded by Joanne Shelton’s paper on Ivan Bunin.

Each of these papers will be developed further for the second workshop in June 2012.

Staypressed theme by Themocracy

Skip to toolbar